Художник не должен ничего кричать
Корреспондент Настоящего Времени Анна Зелькина встретилась в Москве с председателем Союза театральных деятелей России, членом Общественной палаты России, актером и режиссером Александром Калягиным и попросила его прокомментировать выступление Константина Райкина.
— Костя, если волнуется, я к примеру, он поставил спектакль "Оттенки голубого", ну, вы знаете, я не видел спектакль, но я бы все равно бы, вот даже если, я не буду говорить, как я отношусь ко всему этому, но даже, я бы ни в коем случае не закрывал. Ну нравится, есть же своя то, что называется, публика – и слава Богу, и пускай идет.
— Вот Константин Аркадьевич говорил о разрозненности театрального сообщества, о доносительстве. Вы тоже это замечаете? Вы с ним согласны?
— Вот когда Костя говорит, там, ябедничают, стучат друг на друга, я даже не знаю. Как правило, театральная общественность организуется и помогает, когда плохо кому-то. У Константина Аркадьевича великий отец, Аркадий Исаакович Райкин, великий. Гражданин, актер – великий, величайший. А какое мракобесие он творил! И все, что нужно, говорил обществу. И все, что нужно, бросал в зал. И все, что нужно, воспринималось, волосы дыбом поднимались у зрителей, когда слышали такое. И за смелость благодарили, и за отдых, и за улыбку, и за остроумие, и за доброту, за мудрость, которую вел этот человек, в этом мракобесии существовал и жил. Я подчеркиваю, для этого не надо выходить на трибуну и кричать. Вообще художник ничего не должен кричать. Он должен делать свое дело. Вот с моей точки зрения.
— Вы можете позволить себе поставить спектакль на любую тему? И меняется ли ситуация, если деньги на это дает государство?
— В театре возможно все, кроме пошлости и скуки. Если тебе нужно даже, простите меня, дальше пошло уже, если нужно раздеться – разденься. Только обоснованно чтобы было, чтобы ты понимаешь, что без этого иначе не поймут. У Додина в "Короле Лире", вы знаете, Малый драматический театр, у Додина в "Короле Лире" там многие мужики бегают по залу голые. Но если нужно ему, если это обосновано – пожалуйста. Некоторых людей это раздражает, некоторых зрителей. Вполне возможно, и такое может быть. Я вообще за такое, как бы сказать, понятие разнообразия. Я понимаю разнообразие не в смысле голые, и надо обязательно голым быть – нет, а разнообразие – если тебе это необходимо как художнику, а не как эпатажно, а не как, как бы сказать, как бы почуднее, а как бы сделать так, чтобы зритель шел, сразу распространяются слухи, там: "Ааа, иди туда". Но это уже пошло. Это то, что я называю пошлостью.
— Вы боитесь возмущенной общественности? Оглядываетесь ли по сторонам? Делаете ли что-то, чтобы сберечь театр?
— Ну, для чего вы играете? Для того, чтоб вас судили. Для того, чтобы вам аплодировали или освистывали. Вы же идете на это. Раз идете, так и надо идти на это. Ну что ж вы… или вы хотите комнатную такую температурку? Не поругай, "что меня критикуют". Ну тогда это домашний театр. Тогда девочка встала на табуретку, и что бы она ни читала, заикаясь, не заикаясь, что бы она ни читала, она будет всегда любима, идеальна и вообще "чудо мое" и все-все-все.
— Как вы строите свои отношения с Минкультом, и какими бы вы хотели, чтобы эти отношения были?
— Минкульт, Департамент культуры – должны быть отношения товарищеские и уважительные. Ничего более. Детей у нас нет общих, никого мы не крестим, и нас не крестят. Кто в церковь ходит, кто не ходит. У одного алтаря не стоим. Уважительные отношения должны быть. Должен я их слушать? Должен. Должны они ко мне прислушиваться? Должны. Это нормальные отношения. Ну как… какие у вас с начальником отношения? Понимаете?
— Жесткие, уважительные.
— Вот и все, Анечка, вот и все.
— Это то, как я хотела бы, чтобы было. Бывали разные ситуации.
— Солнышко, вы имеете свою точку зрения? Имеете. Согласны вы с какими-то вещами? Согласны. Не согласны? И я не согласен с какими-то вещами. Или я это говорю, что довольно часто бывает, или я это молчу, знаете, пока я хочу посмотреть, чем это закончится. Это тоже выход. И когда я вижу, что это слишком уже заплывает не в ту, как бы сказать, гавань, я тогда начинаю бить копытом, я начинаю кричать. Я правду говорю. Это тоже одно из, как бы сказать, понятных вещей – терпение, терпение, посмотреть, посмотреть. Не сразу по-пионерски рвать на себе рубашку. Посмотреть, а потом уже кричать. Но пока, слава Богу, такое не происходит и не доходит. Хотя я подчеркиваю: разные есть люди. Но говоря о том, что, вот вы говорите: какие у меня отношения? А вы спросите: какие у них?
Знаете, когда я говорю делегатам съезда, я говорю: "Вы не забывайте, что с властями тоже надо работать". Анечка, тоже надо работать. Для них мы – не те художники. Они для нас – не те власти. Но это нормальная ситуация. Человек хочет: "Ээээ, все забодали!". А, с другой стороны, вы посмотрите, они смотрят на нас: "Уххх, мы бы вас тоже вот так вот". Ну, ребятки, или надо поубивать друг друга, или как-то терпеливо ждать, или постепенно, как бы капельным путем, капельным путем, вот капельку, понемногу, пока у вас не поменяется кровь, пока не поменяются клеточки, мозги, вот постепенно напитывать их определенным физраствором и так далее. Вот надеюсь, они же нам ставят физраствор, и мы им ставим тоже физраствор. Это взаимная такая ситуация. Так и должно быть, Аня, так и должно быть.
Источник: Настоящее время
